Дверь захлопнулась, отрезая уличный шум. Юн Джи У сбросила кеды прямо в прихожей, даже не пытаясь поставить их ровно. Плечи оттягивал тяжелый рюкзак, полный ненавистных учебников и затертых тетрадей. Школа сегодня была похожа на пыточную камеру: злые шепки за спиной, косые взгляды одноклассников и записка на парте с очередным напоминанием о том, кто её отец. Она устало потерла виски, прошла в пустую, погруженную в сумерки квартиру и щелкнула выключателем. Свет не зажегся — лампочка снова перегорела. Впрочем, темнота была ей даже на руку. В полумраке одиночество казалось не таким громким. Сегодня был её семнадцатый день рождения. Ни торта, ни свечей. Только тишина. Джи У прошла на крошечную кухню, поставила чайник и дождалась, пока он закипит. Заварила дешевый пакетик в треснутой кружке, обхватив её озябшими пальцами, чтобы хоть как-то согреться. Около раковины валялась одинокая пачка лапши быстрого приготовления — всё, на что хватало сил в этот вечер. Она медленно пила горячий, ничем не примечательный чай, глядя в темное окно на огни ночного Сеула. В этот момент мир казался чужим и абсолютно равнодушным. В тишине квартиры резкий звук мобильного телефона прорезал воздух как удар ножа. Джи У вздрогнула, чуть не выронив кружку из рук. На экране светился незнакомый номер. Сердце сделало кувырок и замерло где-то в горле. Руки сами собой потянулись ответить. — Алло? — голос Джи У сорвался на хрип. В трубке стоял гул помех, а затем раздался голос отца — уставший, тихий и полный глубокого раскаяния. — Джи У... прости меня. Я был неправ. Я не должен был бросать тебя, — произнес он, и в этом признании слышалось столько боли, что у девушки перехватило дыхание. Гнев, который годами копился в её груди, выплеснулся наружу ослепляющей вспышкой. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. — Ты думаешь, извинения что-то меняют?! — сорвалась на крик Джи У, её голос дрожал и срывался на визг. — Ты бросил меня! Оставил одну! Зачем ты вообще звонишь?! Если решил исчезнуть, то исчезни навсегда! Не приходи! Не возвращайся! Она с силой сбросила вызов, тяжело дыша и задохнувшись от собственных рыданий. Телефон безвольно повис в опущенной руке. На кухне повисла тяжелая, давящая тишина. Тук. Тук. Осторожный, неуверенный стук в дверь. Джи У вздрогнула. Сердце пропустило удар, а в груди шевельнулось безумное, робкое предчувствие. Она медленно повернула голову в сторону коридора. Тук. Тук. Стук повторился. Такой знакомый. Она не знала. Не знала, что он всё-таки пришел. Что он услышал её слова, понял всю свою ошибку и стоял сейчас прямо там, за тонким полотном двери, желая только одного — обнять свою дочь. Джи У медленно, шаг за шагом, отставив недопитый чай, побрела к прихожей. Внутри неё боролись злость, обида и глупая надежда. Протягивая дрожащую руку к замку, она собиралась высказать ему всё до конца, открыть дверь и посмотреть ему в глаза. Щелкнул замок. Но прежде чем она успела потянуть ручку на себя, в подъезде раздался резкий, оглушающий звук выстрела. БАХ. Пуля прошила хлипкую дверь насквозь. Джи У отшатнулась назад, испуганно вскрикнув и закрыв уши руками. Мир вокруг рухнул в одно мгновение. В щели между дверью и косяком мелькнула чья-то темная фигура — силуэт человека в маске, который стремительно бросился прочь по лестнице, растворяясь во мраке. — Папа?.. — прошептала Джи У, чувствуя, как ледяной ужас сковывает горло. Она трясущимися пальцами распахнула дверь до конца. На холодном полу площадки лежал отец. Его пальто окрашивалось в темно-красный, густой цвет. — Папа! — пронзительный, полный отчаяния крик вырвался из груди Джи У. Она рухнула на колени рядом с ним, хватая его за руки, пытаясь приподнять. Кровь заливала светлый кафель. Отец тяжело хрипел, его глаза застилала пелена смерти, но он из последних сил попытался протянуть к ней руку, беззвучно шевеля губами. Он хотел коснуться её в последний раз. — Папа, нет! Нет, папа, умоляю, открой глаза! Прости меня! Я не это имела в виду, папа, пожалуйста, не умирай! — Джи У захлебывалась слезами, прижимаясь к его бездыханному телу, но руки отца медленно разжались и упали на пол. В пустом подъезде осталась только она, её разбитое сердце и холодное эхо собственного крика.